pasha_popolam

Categories:

из воспоминаний о Янке. Соколков, Вигилянский, Рожков

Очень смешная была история знакомства моего с Янкой, да, собственно, и Фирсова. Я не знаю, как было на самом деле, но моя версия такова. Фирсову позвонил кто-то по телефону, какие-то девушки, и договорились с ним встретиться. Фирсов встретился с девушками - и опух немного, девушки, значит, такие - волосы нечесаны, немытые. Не панковского такого вида, а хиппи-стиль. Он не знал, что с этими девушками делать, откуда они свалились. Привел их ко мне. Девушки были обкурены в хлам и ни на один вопрос не давали никаких четких ответов, всё говорили: «Проклятое панковское прошлое!» -любимая Янкина приколка. Потом уже, через несколько дней, стало ясно, что это была Янка с подругой; вторая - это Аня Волкова была.

Такая вот история, так произошло знакомство Фирсова с Янкой. Был он в о-очень большом недоумении, не знал, что с ними делать. Говорит «Надо вымыть», я говорю «У меня нет горячей воды» Что с ними делать дальше - он не понимал, а они стебутся, сидят, такие, на батарее, летом. Лицо Фирсова - это кино надо было снимать!

А так дальше, мы встречались довольно редко - она много времени проводила в Новосибирске. А у Фирсова же всегда идеи в голове - он решил ГРАЖДАНСКУЮ ОБОРОНУ устроить на работу в Рок-клуб. А я там работал тогда, он мне звонит и говорит. «Нужно их срочно устроить» Я говорю: «Какие проблемы? Пусть приносят трудовые книжки, мы их устроим на работу». В том числе и Янку. Собственно, она погибла, сторого говоря, являясь членом Ленинградского Рок-клуба, заявление ее у меня где-то лежит. Был еще концерт во «Времени», в Автово, в 89-м году. Там была история такая: директор этого концертного зала «Время» был другом Андрея Отряскина, и они решили там сделать концерт ДЖУНГЛЕЙ, а Жора Баранов, администратор ДЖУНГЛЕЙ, в то время работал заместителем президента Рок-клуба, и я там работал в Рок-клубе. Я говорю: «Жора, может мы еще сделаем концерт ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ с Янкой. Он говорит «А чего мучиться? Давай сделаем в один день» Ну и сделали. Кончилось все скандалом невероятным: вышли питерские панки - и давай в зал задницы казать. Девушку в зале стошнило, подругу Гаркуши. Концерт был бешеный совершенно, сначала был АУКЦЫОН, ВВ были, ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ - это мы с Жорой фестиваль такой сделали, двухдневный - наприглашали. А панки - сначала просто бесновались, какую-то девку там раздели, я смотрю, она уже по пояс голая, майкой крутит. Потом давай прыгать на сцену, их сначала сталкивали, а потом плюнули - охраны-то никакой не было, вся охрана - мы с Жорой. Я тогда столько афиш напечатал в типографии, без подписи! Там эта фотография Володи Кудрявцева *, Егор за колючей проволокой, гениальная же фотография! Я его давно уже не вижу, он появлялся в Питере, а сейчас вообще неизвестно где - по заграницам ездит.. Так эти афиши мы по рублю продавали - дороже всех плакатов: плакаты все по 50 копеек, а афиши ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ - по рублю! Напечатали их тогда бездну просто.

А еще с Фириком была такая смешная история мы с ним решили организовать концерт ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ - как группы ленинградского Рок-клуба - в зале «Октябрьский» Договорились обо всем, все было на мази, подписываем договор - и сразу проплачиваемся, то есть все расходы, все у нас было подбито. Заработать мы на этом хотели ни много ни мало - четыре миллиона рублей. Старыми! Это был бы такой подъем! Я не знаю, что бы осталось от «Октябрьского», но в тот момент «Октябрьский» можно было собрать в Питере абсолютно точно - это был единственный период, пик самый - конец 89-го. После этого все пошло на убыль, сейчас уже не собрать, а тогда это был бы Концерт Века просто. А не склеилось все тогда только потому, что Летов начал общаться с Сережей Гурьевым, и тут выяснилось, что Питер - это попса голимая, что мы все коммерсанты и пытаемся сделать на ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЕ большие деньги, миллионы там. Как-то Гурьев все просчитал, понял и пришел в ужас. Ну, у него отношение к питерскому Рок-клубу всегда такое было, это как бы такое традиционное отношение московских Критиков, отрицательное - как к Гребенщикову, так и к Рок-клубу. И Летов отказался, хотя все было на мази - мы с Жориком уже решили, что сразу после концерта, когда все расчеты будут с нами произведены, так мы сразу в Данию, отсидеться полгодика.

Был я еще продюсером Янки - того, что сейчас как Продано! Вышло, и егоровского Русского Поля Экспериментов. Это так было: Фирик же у нас коллекционер акустики всяческой, спетой у него дома. Ну и как раз была такая ситуация, какое-то вынужденное безделье. Они, вроде, в Таллинн собирались, такая поездка, длинная дорога. И им не уехать домой, и Фирик против был, чтоб они уезжали - концерт-то должен был состояться. А Серега знал, что это такое Егор уедет в Омск - потом черта с два его оттуда выковыряешь. И Фирик говорит «Надо писать акустику» Ну что, нашли гитару классную, акустическую, Фирик писал на два канала а я был как бы продюсером, пробы, то-сё, звук, как лучше по звучанию. Довольно долго это делалось, часов по двадцать каждый альбом. Янка писалась так, как ей хотелось. Одна, Летова при этом не было. Она одна играла на гитаре, никого больше там не было. Записали. Через полгода я узнаю, доходят до меня слухи из Москвы, что Летов приказал из дискографии Фирсова эти два альбома выбросить - наверное потому, что это опять было влияние питерской попсы, вот и надо было изъять. То есть, в принципе, это была одна из тех немногих записей, которая была сделана так, как Янка хотела, потому что то, что было записано с ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНОЙ в Омске, на этих их магнитофонах - там все, естественно, монтировалось от первой до последней ноты Егором. Часами человек сидел, думал, как лучше сделать. На свой вкус. Поэтому там ее слово последнее было, безусловно Хозяин - барин. Да и Русское Поле Экспериментов, акустический альбом, он тоже отличается от остального довольно сильно, потому что это, может быть, единственный лирический альбом с более серьезными переживаниями.

Давление я тоже оказал в свое время не слабое - это ж не просто так: мы часов по шесть восемь в день с Егором разговаривали, очень долго. Недели две они жили здесь, и мы общались очень много. С ним было о чем поговорить... Я пытался развеять те наносные, с моей точки зрения, моменты, убеждения, но не уверен, что это хорошо у меня получалось. Собственно говоря, влиял еще очень сильно уровень его начитанности - этот микс из Розанова, из всех этих религиозных философов начала-конца века, там очень серьезная мешанина. А сейчас тем более, влияние Лимонова - этот-то безумен. А чего еще надо -Летову крышу сдуло очень серьезно, не в том направлении. Тогда думали, что будут цветочки, а цветочков ни хрена и не выросло, просто жизнь пошла по-другому, такая же тяжелая. Думали вот, мол, деревце расцветет. Ага, щас вам, зайчики. Не дождетесь. Конечно, 86-88 годы - такое милое время, просто конфетка, можно было делать все, что угодно.

Влияние Егора на Янку в текстах есть однозначно - оно просто не в прямых заимствованиях, а в направленности некоторых песен к чему-то «черненькому», к нигилизму - там есть вот этот толчок. Если бы ее оставить саму по себе, там, может быть, повороты были бы совершенно другие, потому что она сама по себе - светлый человек, у нее все равно в текстах это есть, это все равно уже не ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА - сразу ясно, что это совершенно другое... А вот загоны эти, они есть, давление очень сильное, оно чувствуется. Парусность стихотворения надуты в эту сторону. Есть там этот надрыв летовский, он существует в этих песнях, эта болезненная нотка - она постоянно есть.

С Башлачевым они пересекались, да. В Новосибирске у них был довольно долгий период общения. Еще до приезда Башлачева сюда, еще до того, как он окончил Университет. Он учился в Свердловском Университете, и они постоянно пересекались в Новосибирске, он ездил туда часто. С Янкой они знакомы были еще до Питера, до 85-го года - и, собственно говоря, Янка начала писать песни под влиянием Башлачева. Они встретились тогда в Новосибирске, а он песен своих в то время публично вообще не пел - они были у него, какие-то, но он их не исполнял. Он их пел только в глубоко пьяном состоянии, когда «душа просит» - и она слышала многие песни гораздо раньше других, да только об этом и не знал особо никто эта вот встреча была одна из самых таких вне поля контроля Фирсова. Фирик не знает об этом, потому что Сашина жизнь до того, как Тема Троицкий привез его в Москву, никому не известна целиком и полностью. Слава Бутусов что-то знает об этом, Пантыкин. Задерии как раз об этом знать не может - они познакомились здесь, а то, что он писал в «Забрисках» - в мемуарах своих - что они с Сашей вместе ездили в Сибирь и там познакомились с двумя девушками, одной из которых и была Янка - это Задерии познакомился с этими девчонками, а СашБаш. Он мог и виду не подать, что он их знает. Человек такой, лишнего не скажет. А в Питере они, может, пересекались один раз - Янка в Питере стала фактически появляться довольно поздно, уже после смерти СашБаша. Восприняла она его смерть очень тяжело. У нее остался очень сильный опыт общения с СашБашем, он на людей такое впечатление производил - совершенно сумасшедшее. Встреча на всю жизнь.

На самом деле, был такой период, тяжелый, в жизни Янкиной и всех людей, которые были рядом с ней, когда очень тяжелые отношения у нее были с Егором, очень. Когда она была близко - он гнал ее от себя. Только стоило ей оторваться от него - он ее опять тащил к себе. И постоянное это качание - это очень большой надлом психики, с моей точки зрения. Она приезжала из Новосибирска, из Омска очень погашенная. Гасил он все порывы девичьи. И загнал в тупик, в результате всех этих действий, тупиковая ситуация совершенно самостоятельно ей не дают ничего делать, а делать что-то вместе с Егором тоже не получалось. Очень плохо все это было. Был такой момент они там жили в Омске - он ее выгнал. Она приехала в Питер, говорит: «Я не знаю, что мне делать, ребята» Фирик говорит: «Давай мы тебе соберем команду, начнем репетировать, будешь выступать, какие проблемы?» Начали этим заниматься. Ровно через две недели тут такие истерики начались Летовские по телефону - Серега трубку брать боялся. И она уехала обратно. И так было постоянно. Такая вот позиция - ни себе, ни людям. Состав мы ей тогда собрать не успели, конечно, не случилось.

А так, на самом деле, и Джефф хотел с ней играть - не такую музыку, а мягкую, акустическую. Джефф говорил: «Я очень хочу на акустической гитаре поиграть», - такой поворот для него, не совсем объяснимый: у меня сложилось впечатление, что Джефф вообще акустической гитары в руках не держал никогда. У них с Янкой отношения были очень хорошие, потому что Джефф во время гастролей везде был противовесом Егору, постоянно. Если кто ее и защищал или пытался их с Егором отношения смягчить как-то - я думаю, это был только Джефф. Она с ним могла всегда оттянуться, поговорить, пожаловаться, выплеснуть часть эмоций. А Джефф парень мягкий, очень хороший. Джеффа мы хотели сюда устроить- и ничего он сам не понимает, чего он хочет - если б он хотел чего-то конкретного, а он такой и там, и там, и туда, и сюда его тянет. Ему очень трудно.

Был же там какой-то момент, когда они все разбежались: Летов засел в Омске для прослушивания очередной коллекции музыки. Сел и сел: «А какое мне дело? Чем хотите, тем и занимайтесь» - и они как брошеные" всех отослал от себя. Янка последний год уже не могла с ОБОРОНОЙ выступать - не ее это было, не та музыка для ее песен, хоть ты застрелись. Ей нужен был мягкий акустический состав, конечно. А Летов это очень трудное занятие - продюсирование позиция должна быть жесткой, с одной стороны, а с другой - так Человека и до самоубийства можно довести, если давить на него постоянно.

Ну тут тоже, слово это - «виноват»... Дело то не в этом. Я бы этого слова, «виноват», не употреблял. Можно притчу такую рассказать: спорят двое, спрашивают мудреца: «Кто прав?» Он говорит: «Ты прав, и ты тоже прав». Третий идет мимо, говорит: «Так не бывает!» А он ему: «И ты прав...» Судить об этом можно до бесконечности. Я могу сказать только одно определенно: Егор оказывал очень серьезное психологическое давление на Янку, именно в смысле поворота ее творчества; он двигал ее не туда, куда она хотела. Это абсолютно точно. Она хотела в другую сторону: помягче, покамернее, без такой публичности. И Янкина поэзия - она могла пойти совершенно в другую сторону, отличную от того, что делал Егор.

Санкт-Петербург, 18.05.98r.

Евгений Вигилянский

Познакомился я с Янкой в городе Тюмени, дико пьяным после великого панк-фестиваля 88-го года. Они тогда все там обитали, и как-то ночью они там записывали мадам Яну Дягилеву на кухне у Алексея Николаевича Михайлова. И так далее – нормально все, как обычно. Все напились, вели беседы разные, разговоры. Это начало было. Я не знаю, что можно рассказать про человека, про душу, что ли, его? Хорошая девушка, что еще… У нее на лице было написано, что она умрет, то есть это такой трагический человек был: трагизм у нее сочился отовсюду. Внешне-то, конечно, она была веселой, но я ее воспринимал однозначно наоборот. Я понимаю, что она веселая, но веселье такое, панковское: некрасивая, страшненькая девочка, оборванная, вся в дерьме – она, конечно, делала вид, что она веселая, всех на уши ставила, но внутри-то у нее была трагедия… Не знаю, почему – существо такое, а у каждого существа своя сущность. А нее сущность такая была: она была обречена, прямо изначально. Мы пытались, конечно, этому как-то противодействовать, но – бесполезно: сущность, она всегда проявится и всегда будет сильнее. Больная душа – не знаю, как по-русски по-другому сказать. И все это липовое веселье, «как бы сделать, чтоб всем было хорошо»… всем сделать хорошо не удалось.

Яныч, кстати, был более радикальным, чем Летов. Летов-то проявляет гораздо более гибкое отношение к реальности, а она была предельная. Без гибкости. «Все сволочи, все говно» – такого типа, в ней и такое было. Я не знаю, панковское это или нет.

Мы не очень много встречались – в Тюмени, в Омске. С Летовым она долго жила в Омске, практически она, наверное, была его жена, они все время вместе болтались. А я с ними тусовался чисто так, по дружбе, а не потому, что Летов – певец. Я очень удивился, когда узнал, что они еще и музицируют, песни поют. Летов был такой художник-оформитель, и он был коллекционер дисков. Мы с ним так и познакомились: у него было полное собрание Джима Моррисона и редкостей всяких – по тем временам, во всяком случае. А потом вдруг обнаружилось, что он еще и панк-певец, да еще и такой популярный вдруг стал! А с Янкой было наоборот, она уже тогда была любимая дама Летова, и дама играла рок. Типа Александр Башлачев. Она про него много говорила, они долго ползали по просторам родной страны. А никто тогда не знал, кто такой Башлачев – я, во всяком случае, не знал, первый раз от Янки о нем услышал. Она все – «Башлачев, Башлачев»...

Янку все любили. Не знаю, что про нее можно еще сказать. Играла там-сям… Я думаю, что для нее смерть не была поражением, то есть она достаточно легко относилась к жизни. Чувствовалось, что жизнь – это явно не главное, главное – что-то другое. Ей повезло, что она быстро выскочила из этого мира, не мучалась сильно. Концентрационная Вселенная…

20.05.1999, Москва.

Александр «Иваныч» Рожков

С Яной я познакомился достаточно интересно: мы с Димой Паем, художником нашим, пришли к Ире Летяевой и сидели у нее на кухне, а в комнате кто-то пел песни Гребенщикова и Высоцкого, потом оттуда выходил, как потом оказалось, Башлачев и настраивал на кухне гитару. Мы с ним разговаривали, и он рассказывал, помню, как Дэвид Боуи приезжал в Советский Союз. И когда мы выходили, там в подъезде стояла девушка… А тогда была обстановка напряженная, и все говорили, что агенты КГБ эту квартиру окружают, как никак 85-й год. Башлачев в ЭНск приезжал, по-моему, раза два, и это вот был первый приезд, у него были квартирнки у Летяевой, – это все через нее делалось. И эту вот квартиру Летяевскую взяли буквально под наблюдение, была просто охота. И у властей была какая-то странная политика: они не вмешивались какое-то время, как бы наблюдали все это дело, а потом уже Летяеву брали куда-то, допытывали, заставляли писать какие-то бумаги. Ирину таскали постоянно, допрашивали про Янку и про всех остальных, – туда же и Цой приезжал, и Мамонов, люди такие, известные… И вот что самое интересное: Янка тогда почти все время простояла в подъезде, то есть концерт-то практически и не слушала, я этого не мог понять никак – почему. А к Башлачеву Янка – я не знаю, почему – совершеннейшую симпатию испытывала, колоссальную, и на нее его смерть, почему-то, очень сильно подействовала. А потом она, опять-таки через Летяеву, познакомилась с Егором Летовым, но это позже произошло, года через два.

Не могу сказать, что я с Яной как-то систематически общался – в основном через Ирину или в компании друзей. Если у нее тогда и были какие-то выступления так, только в узком кругу совершенно, насколько я помню, для своих только, но это были очень редкие случаи – она же стихи писала в основном. Потом они всей компанией с Летяевой во главе поехали в Омск, и там уже получился более какой-то такой творческий контакт. Я когда ее встречал – мне, честно говоря, казалось, что она употребляет какие-то наркотики, хотя это не соответствовало действительности, но какое-то такое впечатление было. В общем, производила впечатление человека очень веселого: постоянно шутила… Помню, они как-то пришли ко мне с каким-то то ли иркутским, то ли ангарским тусовщиком – я говорю, мол, мы вот недавно поели, а она: «А мы давно!»

Еще она всегда себя называла в мужском роде, это меня всегда удивляло. У нее были наверняка какие-то мысли о том, чтобы замуж выйти, ребенка родить, дом свой завести, но, почему-то, она считала, что это ей не дано. Вот это вот она воспринимала как рок какой-то, что ей, почему-то, не дано этого судьбой, такое у меня сложилось впечатление. Хотя, казалось бы, почему? У нее, конечно, были какие-то связи, вот с Литавриным она дружила какое-то время, но так чтобы она давала понять, что это устойчиво и надолго – такого не было: она либо этого сознательно боялась и избегала показывать, либо что-то такое…

Она была очень веселым человеком, с совершенно здоровым подходом к жизни, чувством юмора. То, что у нее песни некоторые были мрачные, совершенно не влияло на то, что она постоянно прикалывалась, смеялась. Именно такой она мне и запомнилась – жизнерадостной. А еще она была совершенно фанатично привязана к музыке, и не только в плане исполнения, но и в плане слушания – настолько она внимательно относилась к окружающим. Это же, в основном, музыканты были, я помню, она все удивлялась – насколько Егор мощный мелодист!

Егор оказал, конечно, на нее влияние, – но в основном, как мне кажется, в том смысле, что она как-то повзрослела; ее творческое кредо сложилось уже после знакомства с Егором. Хотя, как мне кажется, ее песни предполагали какую-то более мягкую аранжировку, чем та, которую ей делал Егор. Собственному ее творчеству этот грязный звук, пожалуй, не особенно свойственен, все-таки это нечто другое. Ее стиль определить-то затруднительно, настолько это самобытно, и когда Егор наложил на некоторые ее записи этот свой фирменный гитарный звук, барабаны – это не всегда было удачно, я считаю. И я считаю, что она, по большому счету, так и не сделала своей музыки. Это было дело будущего – создать какую-то свою музыкальную концепцию. В последний год она ведь фактически с ОБОРОНОЙ работала, Егор на нее стал наезжать по некоторым идеологическим вопросам, я сам это слышал, и это ее подавляло немножко…

Большинство людей ее, безусловно, связывало с ГО, и в Новосибирске тоже, хотя более близкие друзья, конечно, понимали, что это совершенно самостоятельное творчество. Вообще, в отношениях между Омском и Новосибирском не было никогда такого соперничества, как между Ленинградом и Москвой, хотя расстояние фактически то же самое. Омск рассматривался музыкантами, как некая периферия – ну да, есть там Егор, есть ГО, есть КЛАКСОН, но в целом, конечно, Новосибирск был столицей музыкальной, здесь и сомнений не было.

Я-то с Егором был знаком еще задолго до этого, через брата его – мы учились в физматшколе вместе, и однажды мы поехали в Москву и там, у Сержа, собственно, я и встретил Егора. У него были тогда планы остаться в Москве и заниматься музыкой, но, почему-то, они не сошлись во взглядах с братом, и тот ему предложил поступать в ФЗУ. Мы с Егором честно ездили сдавать туда документы, но, что самое интересное, его туда не приняли почему-то, чем-то он им не подошел. А уж когда он вернулся в Омск, я приезжал к нему, и мы записывали альбом, который назывался Psychеdelia Today. А первый концерт ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ был, кстати, у меня на квартире: это было, когда Егор приезжал один из первых разов – он даже сохранился в записи, Песни В Пустоту называется.

А когда года через два я приехал в Омск, – там уже была Янка, они чего-то записывали, какое-то время она там жила, и тогда я с ней как-то поближе познакомился. Хотя вот, странное дело: мы с ней при встрече все время обнимались, радовались, хотя у нас не было какой-то такой близости… Она открытый человек была, не знаю, как друзей, а знакомых у нее было очень много. Обычно она довольно хорошо сходилась с людьми, часто приезжала ко мне с людьми, о которых я вообще не знал, кто это такие. А вот близких друзей по пальцам пересчитать можно. Как и концертов на родине.

Особых концертов у Янки в Новосибирске как-то не было, редко как-то ей удавалось выступать, и я уже даже как-то и не помню ничего. Она сама этого как-то сторонилась, поскольку долгое время, пожалуй, не воспринимала свое творчество как что-то, что может быть предметом раскрутки какой-то, и в ОБОРОНЕ она себе отводила роль второстепенную. Егор, конечно, ею восхищался, и они совместно песни пели, которые она сочинила, но какого-то широкого поля для выступлений в Новосибирске у нее не было. Были, конечно, квартирники, но даже записей, по-моему, не сохранилось, что странно, поскольку отношение к ней всегда было очень трепетное. Хотя сказать, что ее вот все вот холили и лелеяли, – это тоже неправдой будет. Я был, наверное, на двух ее таких, публичных концертах – один был в Академгородке в подвале, был такой подвал, где концерты проходили. А второй – в ДК Чкалова на поминальнике Селиванова – она тогда с ГО выступала, там Егор еще пел песню, что, вот, «мой друг удавился» – что-то такое…

В общем-то, она редко пела – даже в кругу друзей. Когда она ко мне приходила, – я несколько раз намекал, что, вот, может, ты споешь? Но она постоянно уходила от этого, что меня удивляло, честно говоря. Она и на городских рок-фестивалях не выступала. Может быть, у нее некий комплекс был, что-то, что она делает – это не для настолько публичного исполнения, и она как-то охотнее выступала в других городах, а не в Новосибирске. А может быть, она не отождествляла себя с роком в его ортодоксальном понимании, она ведь пела, в основном, под гитару, хотя какой-то базисной теории о том, кто она и что она такое, у нее, конечно, не было. Егор все сильно пытался ее к панкам причислить, к протесту, и он как раз наезжал на нее подчас, что она должна нести ответственность за какие-то слова, что она должна идти до конца – это было. Но он, видимо, не совсем понимал, что Янка – человек, как говорится, другого плана, более эзотерического.

Я не могу сказать, что у Янки было «антихристианское» настроение, но что-то подобное, – пожалуй. У нас тогда некоторые люди увлеклись вдруг христианством, – не знаю, насколько серьезно – и они говорили: «Вот, ты должна то же самое сделать». И я как раз был свидетелем разговоров таких, когда она говорила, что это не ее, что она верит в то, что Христос был, что это был суперчеловек, и что она преклоняется перед этим, но она не верит в это в традиционном смысле. У нее была какая-то своя, особая религия, это совершенно точно, ее можно найти по намекам, даже в песнях. Одно из таких ключевых понятий у нее – дом, куда мы вернемся. Это такой, очень важный для нее символ. Суть такова, что в этом мире мы прошли все пути и достигли какого-то события уникального, мы его пережили, после чего вся эта цивилизация и ее развитие уже не имеет особого смысла. И после этого – вот это вот возвращение домой. Такая какая-то странная религия, сложно выразить... Причем вот это вот увлечение Егора различной философской литературой, книжками философскими, я думаю, Янка не сильно воспринимала. Она к этому стремилась, но у нее это не получалось, хотя Егор пытался ее как-то образовать в этом смысле, но она-то была немножко другого направления человеком, более естественного. В ней открывалась какая-то такая глубина, которую вовсе не запросто можно выразить и сказать, что это такое. У нее, конечно, есть и какие-то народные мотивы в песнях, и психоделика в текстах, но то пространство, которое она создала, до сих пор не вписывается никуда, ни в какие наши категории, которые мы сейчас имеем.

У нас в Новосибирске в околорокнролльных кругах был такой Сергей Глазатов, по прозвищу «Джекл». Он был менеджером группы БОМЖ и при этом занимался еще и рок-журналистикой, в таком, теоретически-философском плане. Глазатов отличился тем, что он в те времена писал статьи, в которых призывал к суициду – еще до Янкиной смерти. И ее смерть видимо была блестящим подтверждением его теорий, – при этом он если Янку и упоминал потом после этого, то обычно только вскользь. А так у него бы довольно странные статьи – он там анализировал рок-звезд, которые умерли, типа Джоплин, Хендрикса и Моррисона. Самое интересное, что эти статьи и публикации имели тогда резонанс в тусовке, среди людей. И поэтому я считаю, что смерть Янки сильно подействовала на тусовку в целом. Каким образом – трудно сказать, но возможно, она какую-то смену каких-то периодов, эпох можно сказать, обозначила. Но и в социальном плане произошли вещи, которые сильно ориентиры поменяли, а творчество ушло в даун.

Было время – где-то до 89-го года или чуть дальше, – когда среди новосибирских музыкантов была какая-то сплоченность, а потом что-то начало происходить такое, какое-то раздробление, разобщение, что, возможно, и было одним из мотивов Янкиной депрессии, которая так вот и закончилась. Несколько последних месяцев она просто замкнулась в себе. Нас всех это удивляло, мы с Сашей Кувшиновым сделали пару попыток законтачиться с ней в этот последний период, как-то развеять ее, – но нам постоянно почему-то не везло: то мы приходили к ней домой, а она была с родными на даче, то еще что-то… Кувшинов в шутку подписал Яне книжку «Психопатология. Лечение психических больных» и решил ее ей подарить, зная, что она должна это в шутку воспринять, но так и не сбылось…

Сейчас условия настолько жесткие, что другого выхода просто нет, музыканты снова достаточно тесно держатся, а тогда, в конце 80-х, был ведь просто взлет каких-то тусовочных движений, а потом все стало разваливаться. Может быть, поэтому осталось не очень много записей Янкиных – и концертов, в том числе. Хотя у нее ведь и песен не очень много было, они фактически все Егором записаны на тех альбомах, которые он в Омске с ней записывал. В Новосибирске тоже были попытки записать ее, вот последние ее вещи были записаны в Новосибирске. Игорь Краснов и Валера, мой брат, писали ее, собственно, в этом общежитии на площади Калинина. Если говорить про Янкины «места» – то это вот комната №710 в этом общежитии, которая на протяжении многих лет была какой-то совершенно тусовочно-проходной комнатой. И там, собственно, ее записывали на бобины, и многие последние вещи – «Придет Вода», например, были там записаны. Потом, после ее смерти, я сказал Егору и всем остальным, чтобы они эти записи сдублировали, сохранили – ну, и вышел потом этот альбом Стыд И Срам. Я интересовался, были ли у нее какие-то песни, которые так и не записаны, но так до конца ответа на этот вопрос и не нашел. Вроде бы, судя по тем стихам, которые сохранились у Егора – все, кажется, записано.

Смерть ее, конечно, в Новосибирске вызвала резонанс, похороны вспоминать тяжело – конечно, было много народа, не только родственники и друзья, и хорошо, что все это не фотографировалось. И еще: после этих похорон многие с Егором рассорились – он, конечно, себя странно вел… Но после того, как он наезжал, он тоже почувствовал, что она впадает в депрессию, и пытался тоже что-то сделать, пытался восстановить отношения. Я помню, он приехал, привез целую кучу своих альбомов и подарил их Янке. Есть, правда, мнение, что именно Егор Янку и довел до самоубийства, но с этим здесь я согласиться не могу. Нельзя сказать, что здесь было какое-то прямое воздействие. Я думаю, что эти вот ее путешествия – в Москву, в Питер, в Киев – они, почему-то, оставили у нее какой-то осадок суицидный от этих тусовок столичных.

Она вот когда умерла, – была основная версия, что это самоубийство, а я вот больше склоняюсь к мысли, что это было «не пойми что» – возможно, что это было что-то вроде несчастного случая, какого-то такого резкого ухудшения. У нее был друг, Сергей Литаврин, он в той же общаге жил, и он, почему-то, сразу почувствовал что-то недоброе, когда она исчезла, и он ко мне пришел 9-го мая, спрашивал, не у меня ли она. Была еще версия, что она напоролась на какую-то пьяную компанию просто, но это маловероятно, скорее это просто было нахлынувшей депрессией, минутным, может быть, порывом.

Где-то через месяц после этого мы с Егором Летовым и Джеффом приезжали на это место, платформа «Новородниково», на реке Ине, – и там, на том месте, где она предположительно, в реку попала, там на скале уже были надписи «Янка», еще что-то… Кто это написал – непонятно.

5.10.1999 Новосибирск.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened